Неточные совпадения
Глухо все, и еще страшнее и пустыннее становится после того затихнувшая
поверхность безответной стихии.
И на этом деревянном лице вдруг скользнул какой-то теплый луч, выразилось не чувство, а какое-то бледное отражение чувства, явление, подобное неожиданному появлению на
поверхности вод утопающего, произведшему радостный крик в толпе, обступившей берег.
Собакевич слушал все по-прежнему, нагнувши голову, и хоть бы что-нибудь похожее на выражение показалось на лице его. Казалось, в этом теле совсем не было души, или она у него была, но вовсе не там, где следует, а, как у бессмертного кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что все, что ни ворочалось на дне ее, не производило решительно никакого потрясения на
поверхности.
Итак, ограничась
поверхностью, будем продолжать.
Гребцы, хвативши разом в двадцать четыре весла, подымали вдруг все весла вверх, и катер сам собой, как легкая птица, стремился по недвижной зеркальной
поверхности.
Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дрок выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на
поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще.
Коли время бурно, все превращается оно в рев и гром, бугря и подымая валы, как не поднять их бессильным рекам; коли же безветренно и тихо, яснее всех рек расстилает оно свою неоглядную склянную
поверхность, вечную негу очей.
Все минувшее, все, что было заглушено нынешними козацкими биваками, суровой бранною жизнью, — все всплыло разом на
поверхность, потопивши, в свою очередь, настоящее.
Вся
поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов.
Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей
поверхности земли.
Уже легкое, приятное онемение пробежало по членам его и начало чуть-чуть туманить сном его чувства, как первые, робкие морозцы туманят
поверхность вод; еще минута — и сознание улетело бы Бог весть куда, но вдруг Илья Ильич очнулся и открыл глаза.
Конец ее скользнет по
поверхности гладко затверделого порока.
Ныне
поверхность только гладка, но ил, на дне лежащий, мутится и тмит прозрачность вод.
Распутное житие, безмерное любочестие, наглость и все пороки юности оставляют надежду исправления, ибо скользят по
поверхности сердца, его не уязвляя.
Зерцаловидная
поверхность вод начинала рябеть, и тишина уступала место начинающемуся плесканию валов.
Старался его уговорить, чтоб возвратился в Петербург, старался ему доказать, что малые и частные неустройства в обществе связи его не разрушат, как дробинка, падая в пространство моря, не может возмутить
поверхности воды.
Заключал, может быть, из того, что
поверхность сия земная не из чего иного составлена, как из тления животных и прозябений, что плодородие ее, сила питательная и возобновительная, начало свое имеет в неразрушимых и первенственных частях всяческого бытия, которые, не переменяя своего существа, переменяют вид только свой, из сложения случайного рождающийся.
Она провела разрезным ножом по стеклу, потом приложила его гладкую и холодную
поверхность к щеке и чуть вслух не засмеялась от радости, вдруг беспричинно овладевшей ею.
Придерживая очки, Самгин взглянул в щель и почувствовал, что он как бы падает в неограниченный сумрак, где взвешено плоское, правильно круглое пятно мутного света. Он не сразу понял, что свет отражается на
поверхности воды, налитой в чан, — вода наполняла его в уровень с краями, свет лежал на ней широким кольцом; другое, более узкое, менее яркое кольцо лежало на полу, черном, как земля. В центре кольца на воде, — точно углубление в ней, — бесформенная тень, и тоже трудно было понять, откуда она?
Однако действительность, законно непослушная теориям, которые пытались утихомирить ее, осаждаясь на ее
поверхности густой пылью слов, — действительность продолжала толкать и тревожить его.
«Конечно, эта смелая книга вызовет шум. Удар в колокол среди ночи. Социалисты будут яростно возражать. И не одни социалисты. “Свист и звон со всех сторон”. На
поверхности жизни вздуется еще десяток пузырей».
Дни потянулись медленнее, хотя каждый из них, как раньше, приносил с собой невероятные слухи, фантастические рассказы. Но люди, очевидно, уже привыкли к тревогам и шуму разрушающейся жизни, так же, как привыкли галки и вороны с утра до вечера летать над городом. Самгин смотрел на них в окно и чувствовал, что его усталость растет, становится тяжелей, погружает в состояние невменяемости. Он уже наблюдал не так внимательно, и все, что люди делали, говорили, отражалось в нем, как на
поверхности зеркала.
Через вершины старых лип видно было синеватую полосу реки; расплавленное солнце сверкало на
поверхности воды; за рекою, на песчаных холмах, прилепились серые избы деревни, дальше холмы заросли кустами можжевельника, а еще дальше с земли поднимались пышные облака.
Не слушая ее, Самгин прошел к себе, разделся, лег, пытаясь не думать, но — думал и видел мысли свои, как пленку пыли на
поверхности темной, холодной воды — такая пленка бывает на прудах после ветреных дней.
Он видел, что каждый из людей плавает на
поверхности жизни, держась за какую-то свою соломинку, и видел, что бесплодность для него словесных дождей и вихрей усиливала привычное ему полупрезрительное отношение к людям, обостряло это отношение до сухой и острой злости.
Она видела в стране далеких пучин подводный холм; от
поверхности его струились вверх вьющиеся растения; среди их круглых листьев, пронизанных у края стеблем, сияли причудливые цветы.
Верхние листья блестели на
поверхности океана; тот, кто ничего не знал, как знала Ассоль, видел лишь трепет и блеск.
— Он показался на
поверхности воды, проплыл под мостиком. Мы закричали, погнались за ним; он перепугался и ушел туда. Вот, вот на этом самом месте…
Поверхность шара и на этом пространстве образует дугу, закрывающую даль».
Направо идет высокий холм с отлогим берегом, который так и манит взойти на него по этим зеленым ступеням террас и гряд, несмотря на запрещение японцев. За ним тянется ряд низеньких, капризно брошенных холмов, из-за которых глядят серьезно и угрюмо довольно высокие горы, отступив немного, как взрослые из-за детей. Далее пролив, теряющийся в море; по светлой
поверхности пролива чернеют разбросанные камни. На последнем плане синеет мыс Номо.
Хвост ее болтался в воде, а все остальное выходило на
поверхность.
Плавание в южном полушарии замедлялось противным зюйд-остовым пассатом; по меридиану уже идти было нельзя: диагональ отводила нас в сторону, все к Америке. 6-7 узлов был самый большой ход. «Ну вот вам и лето! — говорил дед, красный, весь в поту, одетый в прюнелевые ботинки, но, по обыкновению, застегнутый на все пуговицы. — Вот и акулы, вот и Южный Крест, вон и «Магеллановы облака» и «Угольные мешки!» Тут уж особенно заметно целыми стаями начали реять над
поверхностью воды летучие рыбы.
Это, как я теперь увидел, буруны бешено плещутся в берег; увидел и узкость: надо проходить под боком отвесного утеса, чтобы избежать гряды видных на
поверхности камней, защищающих вход от волн с океана.
«Смотрите, смотрите!» — закричат все, но все и без того смотрят, как стадо бонитов гонится за несчастными летуньями, играя фиолетовой спиной на
поверхности.
И горизонт уж не казался нам дальним и безбрежным, как, бывало, на различных океанах, хотя дугообразная
поверхность земли и здесь закрывала даль и, кроме воды и неба, ничего не было видно.
Скорым шагом удалялся он прочь от города, а за ним, понурив головы и едва поспевая, следовали обыватели. Наконец к вечеру он пришел. Перед глазами его расстилалась совершенно ровная низина, на
поверхности которой не замечалось ни одного бугорка, ни одной впадины. Куда ни обрати взоры — везде гладь, везде ровная скатерть, по которой можно шагать до бесконечности. Это был тоже бред, но бред точь-в-точь совпадавший с тем бредом, который гнездился в его голове…
А Угрюм-Бурчеев все маршировал и все смотрел прямо, отнюдь не подозревая, что под самым его носом кишат дурные страсти и чуть-чуть не воочию выплывают на
поверхность неблагонадежные элементы.
Это намерение было очень странное, ибо в заведовании Фердыщенка находился только городской выгон, который не заключал в себе никаких сокровищ ни на
поверхности земли, ни в недрах оной.
Собственная внутренняя жизнь города спряталась на дно, на
поверхность же выступили какие-то злостные эманации, [Эмана́ция (лат.) — истечение, излучение.] которые и завладели всецело ареной истории.
Конечно, тревога эта преимущественно сосредоточивается на
поверхности; однако ж едва ли возможно утверждать, что и на дне в это время обстоит благополучно.
Так представляется, если оставаться на
поверхности, но на большой глубине этот конфликт совершенно устраняется только в Царствии Божием.
Или нужно бесстрастно стать на другой путь и признать, что дух не зависит от материи и что функциональная связь духовного и материального на
поверхности жизни из глубины, изнутри совсем иное означает.
Этим она оставалась на
поверхности; говорилось о том, как развитие происходит.
Но эта слабость и узость человеческого сознания, эта выброшенность человека на
поверхность не может быть опровержением той великой истины, что каждый человек — всемирный по своей природе и что в нем и для него совершается вся история.
Перед XX веком мировая война поставит задачу выхода культуры из Европы в мировые пространства всей
поверхности земного шара.
Никакому народу не суждено мирной империалистической политикой расширять свое могущество по
поверхности земли.
В действительности же номинализм этого миросозерцания идет дальше, он разлагает и человека, принужден отвергнуть реальность души человека, всегда ведь связанной с бесконечной глубиной бытия мирового, и выбрасывает человека на
поверхность.
Великие державы ведут мировую политику, претендуют распространять свое цивилизующее влияние за пределы Европы, на все части света и все народы, на всю
поверхность земли.
Мир необходимости, отчуждения, абсурдности, конечности, вражды — есть мир суженного сознания, выброшенного на
поверхность, для которого закрыта бесконечность.
И «буржуазно» все, что оставляет его на
поверхности и признает в нем лишь
поверхность.